Опросы

Как вам интервью с Дмитрием Медведевым?

Посмотреть результат

Loading ... Loading ...

Поиск

Архив




  • Управление
  • 24 февраля 2012

    Непрошедшее время : О себе, о родных, о времени. Часть II

    Рубрика: Новости.


    О себе, о родных, о времени. Часть II
    М. ПЕШКОВА: « Прощание с иллюзиями» – так называется недавно вышедшая книга известного телеведущего Владимира Познера, где много рассказано о корнях, о встрече, о работе, о близких. Передачу прошлого воскресного утра мы завершили рассказом Владимира Познера о родственниках, в частности, о родителях родителей. Нынче продолжение рассказала Владимира Владимировича о том, как оказались в Париже его родные

    В. ПОЗНЕР: Они эмигрировали в Берлин, где провели три года, с 22 по 25 г. Там мой дед с бабушкой разошлись. Дед уехал в Литву, в Каунас, где обосновал фабрику по производству стекла разных видов. Фабрика до сих пор существует. Более того, если бы я стал литовским гражданином, то мог бы на нее претендовать. Он уехал в Литву, а они все уехали в Париж. Вот таким образом они оказались в Париже.

    М. ПЕШКОВА: Каким образом вы в родстве с «Серапионовым братом» Познером?

    В. ПОЗНЕР: Я не то, что седьмая вода на киселе. У папы был двоюродный брат, который родился в Париже. У этой страшной прабабушки Познер, его бабушки, кстати, ее фотографии есть.

    М. ПЕШКОВА: Где она в роскошном платье.

    В. ПОЗНЕР: Такая крупная, с крупным лицом, с большим носом, с такими кулаками, как у мужика. У нее было 7 детей: четыре дочери и три сына. Один из сыновей был Соломон. Он уехал работать во Францию. Он там женился, у него родился ребенок Владимир, еще один Владимир Познер. Владимир Соломонович. Он его привез совсем мальчиком, по-моему, 12 лет, он оказался в Петрограде, несколько лет они там прожили. Маленький Володя очень рано стал писать стихи, причем хорошие стихи.

    М. ПЕШКОВА: «Он писал их километрами»,- так мне сказал один литературный критик.

    В. ПОЗНЕР: Да, именно так. Он был самым младшим из этой группы «Серапионовы братья». Потом он перестал писать стихи. Потом он уехал во Франции. Вообще, он был очень успешным в трех областях. Он был очень хорошим журналистом, он был очень хорошим сценаристом и работал в Голливуде во время войны, когда они бежали от немцев. Наконец, он был очень хорошим писателем-публицистом. Уже к концу жизни он работал литературным секретарем у Арагона, помогая ему. Его очень хорошо знали во Франции- Владимира Познера. Мы очень дружили. Приезжал к нам, когда мы жили в Нью-Йорке. Он – Владимир, я – Владимир, папа- Владимир. Мама нас всех звала Вовой. Был Вова 1, Вова 2, Вова 3, потому что иначе разобраться было трудно. Он был французским коммунистом, это чуть другое, чем советский коммунизм. Он написал несколько прекрасных книг на французском языке.

    М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить о военном Париже. Ведь вы какую-то часть застали.

    В. ПОЗНЕР: Да, я застал. Мне было лет шесть. Я помню некоторые сцены. Я помню, как мы идем по Елисейским полям с моей мамой и двумя эсэсовцами, красавцами, высокими офицерами со шрамами на лице от фехтовальных турниров в Дельберге. Отметины на лице были признаком высокого, немецкого не знаю чего. Эти два немца держат меня за руки, раскачивают. Я смеюсь, потому что они меня высоко так раскачивают. Мама рядом с ними щебечет чего-то такое. Потом, чуть ли не на следующий день, я уже ходил в школу, во Франции с шести лет школа. Вокруг школы было много немецких часовых, потому, что старшеклассники бузили. Я вышел. Мне какой-то немецкий часовой, который показался очень старым, подарил мне мешочек со стеклянными шариками. Он погладил меня по головке. Я был очень хорошим мальчиком, видно, ему понравился. Я пришел домой, стал катать эти шарики по ковру, пришла мама, спросила, откуда эти шарики. Я сказал, что мне подарили. Она спросила, кто мне подарил. Я сказал, что немецкий солдат. В первый и последний раз в жизни она мне дала пощечину и сказала: « Ты не смеешь брать ничего у немцев». Вчера мы ходили с этими двумя офицерами, они меня раскачивали и т.д., а сегодня я получаю пощечину. Как это соединить? Вы знаете, у меня почему-то быстро все это соединилось. Война тебя развивает. Потом мы с мамой пошли в метро. Во Франции были вагоны первого и второго класса. Первый класс был только для немцев. Некоторые немцы заходили во второй класс. Мы зашли туда, немец какой-то сидел, а на следующей остановке вошла беременная. Я очень смеюсь, когда говорят: «Беременная женщина». Ну, коза что ли? Тогда бы я сказал: «Беременная коза». Немец встал и сказал: « Пожалуйста». Эта женщина подчеркнуто его не услышала и не увидела. Он говорит: « Пожалуйста, мадам, прошу вас». Ноль внимания. Когда открылись двери, он просто вылетел из вагона. Мама просто сияла от счастья, что она не села. Я ничего не знал, что такой фашизм, что такое нацизм. Во время бомбежек в Париже, мало очень бомбили, но было пару раз. Мы все были в бомбоубежище, и была такая мадам Михкантон, замечательная совершенно женщина. Если я начну рассказывать, мы здесь будет дня три, которая очень строго воспитывала… Она была известная женщина, ее муж был известным человеком во французском кино, но он уже умер к этому времени. Она очень красивая, статная блондинка, очень породистая. У нее было три сына: Роже – старший, Жан – средний, Жак-младший. Жак и Роже были в армии, Жану было 17 лет. Мы в бомбоубежище. Какая-то тетка страшно ругает французскую власть за то, что мы не сдаемся немцам. Она говорила: « Зачем нам все это надо? Надо заканчивать с этим! Гитлер не такой уж и плохой». У нее волосы были пышные и схвачены сверху двумя гребешками. Жан к ней подошел, вырвал эти гребешки и силой ей обратно всадил. Она заорала благим матом. Мадам Михкантон, которая хохотала как безумная, влепила ему две пощечины, но смеялась страшно. Но это все картинки. Конечно, самая сильная была не в Париже, а в Биаррице, куда меня отправили мои родители. К этому времени война во Франции уже закончилась. Франция капитулировала, они были в подполье очень недолго. Не хочу из них делать героев Сопротивления, потому что этого не было. Я жил у подруги моей мамы, потом у моей любимой женщины, у меня дома висит ее потрясающий портрет.

    М. ПЕШКОВА: Тот, который Юрий Анненков сделал?

    В. ПОЗНЕР: Совершенно верно. Он сделал портрет, я ее обожаю, а портрет такой, что..

    М. ПЕШКОВА: Он был влюблен в нее?

    В. ПОЗНЕР: Конечно, она была его любовницей. А моя младшая тетя была любовницей Бунина, тоже, так сказать, на улице не валяется. Я был в Биаррице с ней. Напротив ее квартиры, на той стороне была больница, там играли в футбол выздоравливающие немецкие солдаты и офицеры. Я забрался на подоконник и смотрел, как они гоняют мяч. Она меня взяла за ухо, сдернула с подоконника, и сказала, что смотреть на немцев я не смею. Потом я лег спать без ужина, меня наказывают. Она меня разбудила в три часа ночи, сказала, чтоб я оделся, взяла меня за руку. Мы вышли на улицу, было холодно, темно. Мы пошли в сторону океана, народа было много, которое шло в это время. Было очень странно. Чем ближе к океану, тем больше народу. Когда мы подошли к набережной, то была гигантская толпа. Она протолкнулась со мной до самого парапета, так сказать. Внизу океан, там океан серьезный, что-то все ждут чего-то, молчат, а потом шум по толпе, шепот, ропот. Вдруг я увидел, как мимо меня проплыл труп, потом еще труп. Пять трупов проплыло, рассказывали, что это немецкие офицеры, которые пошли купаться. Их предупреждали, что там очень коварное течение, но они высшая раса, они лучше знают. Все понимали что будет. Весь город знал, когда океан приносит утопленников. Весь город вышел посмотреть. Потом все разошлись. Она меня повела домой, сварила горячий шоколад и сказал: « Вот на таких немцев ты можешь смотреть». Мне не было семи лет, знаете. Довольно жесткий урок, но таковы мои военные воспоминания.

    М. ПЕШКОВА: А еще воспоминания об одном человеке… Бараш.

    В. ПОЗНЕР: Бараш замечательный. Я его обожал, потому что он был невероятно добрым, невероятно смешным человеком. Он мог заставить стол расхохотаться. Он обладал колоссальным актерскими данными комика. Он выходил на балкон еще до войны, подражал Гитлеру, произнося речи, зажав между верхней губой и носом черную расческу, чтоб это напоминало усы. Делал челку, как у Гитлера. Весь район собирался, умирали со смеху. Такой был Бараш. Он был страшный женолюб, он был влюблен в мою маму. Мама была в этом смысле совершенно неприступна. Когда он понял, что у него в этом смысле ничего не получится, он сказал моему папе. А он и папа, они вместе жили в одной квартире. Он сказал: «Там есть одна девочка, у меня не получается. Давай я тебя с ней познакомлю». Так мой отец познакомился с моей мамой, благодаря Барашу.

    М. ПЕШКОВА: Он был сводник.

    В. ПОЗНЕР: Одним словом, он кончил трагически. Он еврей французский, хотя нет, он Вова Бараш. Он из России тоже. Словом, уже оккупация, уже утром к нему домой приходят двое французских полицейских, жандармы, и говорят: « Сегодня в пять за вами придут. Пожалуйста, приготовьте вещи». Бараш был одним из тех, кто не верил, что немцы так могут. Это культурный народ. В пять они пришли вместе с немецкими солдатами, обыскали дом. Его не было, потому что он спрятался за кустом в саду. Потом пошли в сад, обнаружили его и взяли. И он погиб в газовой камере, в Бухенвальде. На следующее утро эти двое полицейских пришли уже к его жене и сказали, что они рисковали жизнью, а если все жиды такие, то так им и надо. Вот такая псевдоистория, так что я Бараша помню совсем мальчиком. Просто как человека, который меня щекотал, а я не выдерживал щекотки и просто умирал от смеха, который был невероятно добрый и такой чудный дядька. Но вот оказался дураком, в том смысле, что не поверил тому, что там на самом деле происходит.

    М. ПЕШКОВА: Кто помог вашим родителям бежать из Франции?

    В. ПОЗНЕР: Сначала надо было бежать в так называемую свободную зону, в которой управляло правительство Петена – Лаваля, по договоренности с немцами. Там надо было иметь документ. У моего отца не было документа. У моего отца был только нансеновский паспорт. Не все ведь знают, что знаменитый норвежский исследователь севера Фритьоф Нансен был еще и общественным деятелем. Среди прочих вещей, он придумал и предложил документ с названием «нансеновский» паспорт, который был одобрен лигой наций. Это был документ, который давал право любому перемещенному жить в той стране, в которой он хочет жить и работать там. Вот у моего папы был такой документ. Он не хотел быть французским гражданином, он уже тогда мечтал, что он когда-нибудь вернется в Советский Союз. Вот у него и был этот документ. Но это не годилось. И он со своим близким другом Руже, который был мужем моей тети Тото. Они сварганили фальшивый документ. Он потом показывал мне, как можно с помощью крутого яйца снять печать и перенести на другой документ, с которого снята скорлупа, чуть-чуть теплого. Это, конечно, довольно грубо. Но немцы не особо обращали внимание. Вот они и поехали туда. И жили в Марселе. А вот когда понятно было, что нужно было бежать дальше, нужен был серьезный документ. И выяснилось, что это очень просто, надо просто дать взятку гестаповцам.

    М. ПЕШКОВА: И они тоже брали взятки?

    В. ПОЗНЕР: А как же. Конечно, брали, но серьезные взятки, понятно. А таких денег у моего отца не было. С помощью знакомых и т.д. вышли на одну богатую еврейскую семью, которая сказала: «Мы вам деньги дадим при условии, что вы возьмете с собой нашу дочь,17-летнюю дочь, в качестве, например, няни вашего сына. Тогда мы дадим вам деньги». Конечно, согласились. Я сразу понял, что это не няня, но я сразу понял, что надо говорить, что няня. Еще раз говорю, что это время военное, оно как-то сразу сильно действует на то, как быстро ты начинаешь соображать. Вот мы и вывезли эту девушку, она с нами доехала до Португалии. Потом распрощалась. Больше я никогда ничего не слышал и не знаю, что было с ней. По сути дела, мы уехали на еврейские деньги.

    М. ПЕШКОВА: Вы попали сразу в Нью-Йорк?

    В. ПОЗНЕР: Сразу. Да.

    М. ПЕШКОВА: И пошли в школу?

    В. ПОЗДНЕР: Да, конечно.

    М. ПЕШКОВА: Это была та самая школа City and Country?

    В. ПОЗНЕР: Да, та самая школа

    М. ПЕШКОВА: Известная и знаменитая?

    В. ПОЗНЕР: Да.

    М. ПЕШКОВА: Что дала вам эта школа?

    В. ПОЗНЕР: Я часто об этом думал. Мне кажется, что она сыграла решающую роль в том, кто я, кем я стал. Она была создана такой выдающейся женщиной, звали ее Кэролайн Пратт, которая считала, что школа- это место, где дети учатся у взрослых, а взрослые у детей. Что это обоюдный процесс, и что школа существует для развития личности. Не для того, чтобы вдалбливать, что 9Х9= 81, а для того, чтобы личность развивалась. Поэтому все эти отметки, это все глупости, все эти лучший ученик, худший ученик – это глупости.

    М. ПЕШКОВА: Она просто революционерка?

    В. ПОЗНЕР: Да, абсолютно. И так эта школа была создана. Главное в этой школе была библиотека, потому что она считала, что самое главное в этой жизни – это читать. А библиотекарь, я очень хорошо помню ее внешность. Совершенно выдающаяся женщина, которая, например, делала так: она меня отзывала в сторонку и говорила тихо-тихо: «Владимир, тут есть одна книга, конечно, не для твоего возраста. Ты же у меня умный мальчик. Советую тебе ее взять, только никому не говори, что я тебе это подсказала, а то мне попадет». После этого не брать эту книгу, это было нереально совершенно.

    М. ПЕШКОВА: А что вы прочитали таким образом?

    В. ПОЗНЕР: Что я только не прочитал. Я читал запоем. Ведь не только так.

    М. ПЕШКОВА: Десятилетний же ребенок. Не больше же вам было, даже меньше?

    В. ПОЗНЕР: Мне было семь.

    М. ПЕШКОВА: Семь?

    В. ПОЗНЕР: Понимаете, вот, например, история. Конечно, мы изучали историю. Но как мы ее изучали? Мы изучали историю по романам В. Скотта, понимаете?

    М. ПЕШКОВА: «Мушкетеры», например?

    В. ПОЗНЕР: По романам Дюма. О «Робин Гуде», о «Короле Артуре и рыцарях круглого стола», мы эту историю воплощали тем, что в столярной мастерской мы в определенном возрасте делали мечи. Мы делали щиты, раскрашивали их, выучивали геральдику. Шили себе костюмы рыцарей, в конце года устраивали пьесу на рыцарскую тему. Классы назывались по возрасту, седьмой класс – это семилетки. В одиннадцатом классе, класс состоял из двух помещений, в одном из которых стояли два печатных станка, не электрические, а ножные. Мы учились шить, собирать. Мы учили Гуттенберга, потому что – вот он Гуттенберг. Не покрытое пылью непонятно что, а мы были «Гуттенбергами», мастер-печатник. Нам давали за это диплом. Мы для наших старших 13 классов. Каждый выбирал для себя одного из этих учеников. Затем на пергаменте писал ему диплом. Мы учили, как писали на пергаменте. А что такое пергамент? Это Древний Египет. Древний Египет для нас опять оживал. Мы входили в Древний Египет таким образом. Для нас не было истории. Это было понятно – жизнь такая, скажем, арифметика. Мы же не учили, что дважды два- четыре. Для восьмилеток была почта. Восьмилетки всей школе продавали марки, конверты, бумага писчая и т.д. Вели это дело. Надо было вести бухгалтерский учет. Продал столько, столько денег и т.д. Мы не понимали, что мы учимся арифметике. А уже девятилетки, там был магазин культтоваров, и они торговали этим, и опять надо было, понимаете? Это все было придумано так. У нас никогда не было ощущения: «В школу, господи, контрольная какая-то, дневник». Вообще этого не было, вообще. Даже в голову не приходило. А уже в тринадцать лет, когда окончили школу, надо было поступать в High School. В Америке это с 14 до 18 лет. Самая известная High School в Нью-Йорке и в США – это школа имени губернатора Стайвесанта (Stuyvesant High School). Это голландский губернатор, еще в то время, когда Нью-Йорк еще не был Нью-Йорком, а был Нью – Амстердамом и принадлежал Голландии. В эту школу нельзя попасть просто так. Там вступительные конкурсные экзамены. Только так. Жестко и жестко. Мы все туда поступали, вообще шутя и играя. По сравнению с теми, кто ходил в серьезные школы, где им там ставили оценки. Всего два экзамена: математика и английский язык. Мы ведь владели английским языком прекрасно. Столько читали. Мы так этот язык усвоили. И я поступил. А там уже все. Там в классе 35 человек. Там контрольные работы, тесты, каждую неделю. И тебя учитель знать не знает. И если ты проваливаешь одно, другое, третье, тебя выгоняют и все. Совсем другое. Там так: ты уже сформировался. Ты уже есть тот, кто ты есть. А дальше жизнь. А жизнь она конкурентная и жестокая – будь любезен. Я каждый раз, когда бываю в Нью-Йорке, захожу туда. Моя душа тает. Кроме того, меня сейчас возненавидят, но все – равно, я посылаю деньги этой школе. Я благодарен ей. Она мне сделала столько, что я хочу ее поддерживать. Она дорогая. Частная, дорогая школа. Очень многие из выпускником личным вкладом ее поддерживают. Я тоже, потому что, не дай бог, чтобы она исчезла. Конечно, К. Прэтт давно умерла. Но принципы все остается. Я просто это вижу, там дети совсем другие. Они тебе смотрят в глаза, они тебя не стесняются. Они абсолютно свободны в своих высказываниях, в чувстве собственного достоинства. Просто, вот оно. Это создает чудесных людей.

    М. ПЕШКОВА: Хотела спросить, в годы войны в Америке, как относились к России воюющей?

    В. ПОЗНЕР: Ой, к России относились изумительно. Вообще очень быстро стали понимать, и, кроме того, это было в газетах и радио, тогда телевидения еще не было, что войну выигрывает Советский Союз. Об этом говорил публично Рузвельт, обожаемый президент. Об этом говорил Черчилль, который тогда был страшно популярен. В качестве примера я всегда привожу такой смешной факт, что маршал Тимошенко, который в этой войне не очень большую роль сыграл, но, тем не менее, шутили так, он совсем не русский, он ирландец, зовут его Тим, а фамилия О’Шенко. Очень было позитивно, очень. Более того, я страшно гордился, что меня зовут Владимир. Я говорил, что я русский, я говорил, что я прекрасно говорю по-русски, хотя не знал ни единого слова. И когда меня отправили в лагерь летний, я тоже все это говорил и страшно хвастался, потом выяснилось, что через неделю приезжает делегация советских женщин. Я понял, что мне кранты, потому, что я не говорю по-русски. А все считают, что говорю. Более того, я говорил, что пою песни по-русски. Я песни знал некоторые, не то чтобы знал слова, но моя тетя Леля, у нее было много старых пластинок. Такие старые, бьющиеся пластинки, 78 оборотов. У нее было несколько альбомов песен Краснознаменного ансамбля Красной армии. И мне местами очень нравились эти песни: «Тачанка», «Полюшко-поле». Я знал: « Полюшко, широко поле, едут по полю солдаты. Эх, да Красной Армии солдаты». Вот и все, дальше я ничего не знал. Короче, мне говорят: «Будешь петь. Будет концерт в честь этих русских женщин». Мама моя, что мне делать? И в день приезда я спрятался.

    М. ПЕШКОВА: Под кровать?

    В. ПОЗНЕР: Да, нашли меня очень быстро. Вывели меня. Заиграли «Полюшко-поле». Я сейчас говорю, и то проваливаюсь от стыда. Я спел несколько слов, а дальше полнейшая абракадабра. Полнейшая. И когда это все закончилось, позор закончился, эти милые советские женщины меня погладили по головке и говорили всякие хорошие слова по-английски, но это был ужас. Но это говорит об отношении к России в то время.

    М. ПЕШКОВА: Владимир Познер видел Рузвельта, и не только об этом. Про маккартизм, переезд в Берлин, учебе в русской школе – об этом в следующее воскресное утро в этот же час. Звукорежиссер Александр Смирнов, я, Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

    Источник

    »crosslinked«




    Комментирование закрыто.