Опросы

Как вам интервью с Дмитрием Медведевым?

Посмотреть результат

Loading ... Loading ...

Поиск

Архив




  • Управление
  • 18 декабря 2011

    Владимир Познер: «более-менее прилично говорить по-русски я научился годам к девятнадцати, когда приехал в Москву из Германии»

    Рубрика: Новости.


    Президент Академии российского телевидения отметил свой юбилей

    Первого апреля Первый канал показал фильм о первом. Он — лицо канала. А лицу этому — семьдесят лет. По такому случаю и кино. Снятое лицом другого канала. Фильм «Ведущий» сделал Парфенов, что само по себе знаково.
    «Черчилль — один из любимых моих героев»

    – Как вам работалось с Леонидом Геннадьевичем?

    – Очень комфортно. Он абсолютный профессионал, вопросы задает со знанием дела. А вот каким будет закадровый текст — загадка. (Беседа состоялась накануне юбилея. — Авт. )

    – Так и протерзаетесь до премьеры?

    – С самого начала сказал: это ваш фильм, ни во что вмешиваться не стану и знать ничего не желаю. Но, полагаю, будет не хуже, чем у американцев, однажды показавших меня в облике супершпиона… Поглядим, что Парфенов сотворит. В конце концов, остается возможность списать все на первоапрельскую хохму. Удачную или нет — в зависимости от результата. Хотя выскажу надежду, близкую к уверенности, что у Леонида Парфенова с юмором все в порядке…

    – Предъюбилейные интервью всегда немного похожи на игру в поддавки. У человека праздник, ему надо сделать приятное…

    – Когда много лет, это уже не праздник, а печальное событие. Убилей! К тому же с детства ужасно не люблю поддавки. Поэтому давайте без игр.

    – Да вы консерватор…

    – В черчиллевском смысле. Английский премьер говорил: если вы не были романтиком в двадцать лет — у вас нет сердца, если не стали консерватором к сорока годам, значит, нет мозгов.

    – Спорить с сэром Уинстоном и примкнувшим к нему Владимиром Владимировичем трудно…

    – Это один из моих любимых героев, человек блистательного ума, его формулировки бесподобны, вряд ли кто-то может с ним сравниться. Черчилль, кстати, ел овсянку. И курил сигары. Как и я. Кроме того, любил коньяк и был бонвиваном. Как и я. Но в политике он не играл в слова. Ему важно было донести до людей суть. И для меня главной является информация.

    – А вы сермяжны? С сигарой и бокалом коньяка?

    – Да, у меня такие привычки. Они из моего детства. Конечно, тогда я не курил сигар, но вино пил. Во французских семьях принято наливать маленьким детям вино с водой. Ничего предосудительного в этом нет. Тебе с рождения объясняют, что с чем едят, учат держать себя за обедом. Если хочешь выйти из-за стола, спроси разрешения. Это и есть воспитание… Конечно, мои привычки не свойственны российскому человеку, даже вполне состоятельному. Наши богачи живут, как, по их мнению, должны жить люди такого ранга в других странах. Поначалу это вызывало на Западе гомерический хохот и неприязнь.

    – У вас за спиной, Владимир Владимирович, на стене кабинета висит календарь, в котором обозначены маршруты ваших последних поездок — Берлин, Париж, Нью-Йорк. Это, надо полагать, все ради «Ведущего»?

    – Ну да. В моей жизни было несколько ключевых эпизодов, и создатели фильма захотели, чтобы рассказ о них снимался именно там, где все и происходило. Должен сказать, кое-что стало неожиданным даже для меня. К примеру, в моем свидетельстве о рождении указано не только место появления на свет — Париж, но и точный адрес жительства родителей. Съемочная группа договорилась, чтобы нас пустили в этот дом. Мы зашли в нашу квартиру, а потом консьерж предложил подняться на террасу, дескать, откуда открывается замечательный вид на город. Особого желания тащиться наверх я не выразил: эка невидаль — крыши Парижа. Но Парфенов сказал: а почему бы и не сходить? Консьерж предупредил: понадобится согласие хозяйки дома, живущей на верхнем этаже. Дама не возражала, и мы прошествовали в ее трехэтажные апартаменты… Когда дошли до большой светлой комнаты, мадам сообщила: раньше здесь размещался родильный зал. Я переспросил. Она подтвердила… Как вам описать мое состояние? Наверное, самое близкое слово — шок. Спустя семьдесят лет я в буквальном смысле оказался на месте рождения!

    – Не понимаю: роддом под одной крышей с квартирами? Как это может быть?

    – Верхние этажи занимала клиника, а ниже находилось жилье… Узнал я и панораму из окон, вспомнил, как пятилетним мальчишкой смотрел на здание военно-воздушного министерства Франции. Поразительное ощущение, время будто телескопировалось. Дежа вю! Еще мы навестили мою тетю Викторию Александровну, которой сейчас 93 года. Она ужасно смешная! О французском правительстве говорит: «Если они сделали так, что мы живем до ста лет, пусть позаботятся и о том, чтобы нам было интересно». Кстати, образ тетушки остался в русской литературе. Наша семья дружила с Чуковскими, и когда Корней Иванович писал знаменитую сказку в стихах «Крокодил», он назвал крокодилиных детей Кокошей, Лелешей и Тотошей. Кокоша — сын Корнея Ивановича Николай, а Тотоша и Лелеша — сестры моего отца. Лелеша — Елена Александровна — долго работала в венском театре, но четыре года тому умерла в возрасте 93 лет во Флоренции, а Тотоша — это Виктория Александровна.

    – Наследственность у вас хорошая, Владимир Владимирович.

    – Со стороны тетушек — да, а вот папа рано ушел, в 66 лет. Так что в свои семьдесят я его уже пережил, хотя, во-первых, пока не чувствую возраста, во-вторых, никогда не загадывал, понимая: сколько будет, все мое…
    «В последние годы иными глазами взглянул на Америку»

    – Сегодня книжки не сочиняет только ленивый. А у вас юбилей, казалось бы, сам Бог велел…

    – Прежде чем браться за новое, надо сперва расквитаться со старыми долгами. Считаю себя обязанным перевести и выпустить на русском изданную тринадцать лет назад в Нью-Йорке мою первую книгу. Вот она, на рабочем столе. Видите?

    – И не только ее. Обратил внимание на вырезку из «New York Times», висящую на стене: «Прощание с иллюзиями» Владимира Познера — в числе общеамериканских бестселлеров…

    – Да, двенадцать недель в списке! Горжусь, не скрою. Очень хороший показатель для дебютной книги иностранца, писавшего не о насилии, не о сексе и даже не о любви. Успех «Прощания» стал полной неожиданностью для меня. Впрочем, для моего издателя тоже.

    – Адаптируете «Прощание» к дню сегодняшнему?

    – Ничего не меняю, ни слова. Как было написано в 1991 году, так и оставлю. Лишь предисловие добавлю. Закончу с «Прощанием», тогда, возможно, сяду за вторую книжку. Уже сразу на русском. Под названием «Сноски».

    – Снесете туда все иллюзии, которые накопились за последние тринадцать лет?

    – Можно и так сказать, хотя есть заблуждения, растянувшиеся на десятилетия. К примеру, в последние годы иными глазами взглянул на Америку. Я ведь оттуда уехал пятнадцатилетним пацаном и долго воспринимал Штаты опосредованно, не напрямую. Естественно, воображение рисовало все в более выгодном свете, чем было в жизни. В 90-е я шесть лет проработал на американском телевидении и по-другому увидел США. Представление изменилось радикально.

    – А ведь однажды вы едва не бежали в Америку, но этому воспротивился отец…

    – История сорокалетней давности! 1957 год, фестиваль молодежи и студентов в Москве. Две недели общался с американцами, приехавшими в СССР, и вдруг почувствовал: с ними мне гораздо проще, лучше их понимаю, страшно скучаю по Штатам, это родное, мой дом там, за океаном. И решил ехать.

    – А правда, что вас не брали в МГУ из-за еврейской фамилии?

    – На вступительных экзаменах набрал двадцать четыре балла из 25, получив четверку по физике, но принят не был. Объяснили: мол, зачислены только сдавшие на одни пятерки… Совершенно разбитый шел по коридору университета, когда меня догнала незнакомая женщина и шепнула: «Дело не в оценках. У вас биография неподходящая. Да и фамилия… » Вернулся в гостиницу «Метрополь», где мы жили тогда, и сказал отцу: «Куда ты меня привез? В Америке меня били по морде, когда защищал права негров, но тут еще большие националисты!» Папа пошел стучать кулаком по разным инстанциям, и в итоге в МГУ меня взяли. Правда, в октябре, через полтора месяца после начала занятий. А до этого тоже пытались забрить в армию. Прекрасно помню майора по фамилии Рысь: он вызвал меня, критически осмотрел с разных сторон, полистал личное дело и строго сказал: «Оформляем вас в разведшколу, Владимир Владимирович!» Я так и сел: «Куда?! Значит, для МГУ моя биография плоха, а для шпионов хороша?» Майор ответил: «Вы не понимаете, у нас разные организации… »

    – Это единственный раз, когда вас вербовали?

    – КГБ долго вел со мной работу… Началось все в 1955 году, когда отца назначили представителем «Совэкспортфильма» в Германии, и он вместе с мамой и моим младшим братом уехал в Берлин, оставив меня в Москве. Как-то позвонили и предложили встретиться. Якобы передать посылку от родителей. В гостиничном номере поджидали двое. Один тут же продемонстрировал ксиву с щитом и мечом на обложке и приказал: «Расскажите автобиографию». А я, когда пугаюсь, становлюсь жутко наглым, видимо, такая у организма защитная реакция. Ответил в том духе, мол, вам ли не знать всего обо мне? И действительно: знали немало, включая интимные моменты…

    – Типа?

    – Типа деталей моего романа. Меня пасли, отслеживали все шаги, это очевидно… Закончился разговор предложением о сотрудничестве, дескать, у вас связи, знакомства, будете информировать о настроениях, темах разговоров. Я отказался. С меня попытались взять бумажку о неразглашении. Сказал, что и подписывать ничего не стану… На том расстались, но один из этой пары, представившийся Николаем Антоновичем, на протяжении последующих лет периодически виделся со мной, пробовал расспрашивать о том, о сем. Собственные взгляды я излагал охотно, даже в письменной форме, но никаких фамилий никогда не называл. Потом, году в 60-м, мы встретились на явочной квартире в доме напротив здания Генпрокуратуры, что на Большой Дмитровке…
    «Меня 30 лет не выпускали в Америку»

    – Вот вы уже сдаете явки, адреса, пароли…

    – Последнего не было, кодовыми словами не пользовались… В общем, меня спросили, не хочу ли съездить в отпуск в Варну. Я честно признался, что не знаю, где это.

    – Да-а-а, явно вы не в тех краях росли, Владимир Владимирович…

    – Мне рассказали о курортах братской Болгарии, и я, конечно, согласился. Но гэбэшники уточнили: ехать придется не под своим именем, а по документам швейцарского гражданина, для чего потребуется пройти спецобучение. Это показалось мне полным бредом. Спросил: «Хотите моего провала?» Словом, мое знакомство с достопримечательностями Варны не состоялось. На этот раз с товарищами из органов я простился без всякого тепла. Мне пообещали, что очень скоро пожалею о своем поведении.

    – Так и случилось?

    – Во всяком случае, я стал невыездным.

    – Надолго?

    – В Америку не выпускали 30 лет. Достаточный срок? Впервые за рубеж я попал в 1977 году. В Венгрию. Тогдашний руководитель Гостелерадио Лапин был классическим антисемитом, но тем не менее поручился за меня и отправил на международный телефестиваль на озеро Балатон. Делать мне там было абсолютно нечего, и я отпросился в Будапешт. Не понимая ни слова по-венгерски, ходил по городу, как потерянный, и вдруг увидел киноафишу с надписью на английском: «One Flew Over the Cuckoo’s Nest». Дословно — «Один перелетел через гнездо кукушки». В главной роли — Джек Николсон. Понятия не имел, кто это, — в СССР современные американские фильмы не показывали, но, конечно, не мог упустить шанс посмотреть настоящую голливудскую киношку! Вошел в зал одним человеком, а вышел другим. Нет смысла пересказывать сюжет, этот фильм — классика, каждый находит в нем свое, но для меня ключевой стала фраза, сказанная Макмерфи: «Черт возьми, я хотя бы попробовал!» Всегда старался жить так же: пусть даже не получится, рискну, попытаюсь! Важно не врать себе, имея право сказать: я не испугался, не смалодушничал, сделал все, что мог. Да, времена не выбирают, в них живут и умирают, но весь вопрос в том, как ты жил.

    – И не возникало ощущения, будто вас по ошибке занесло не в ту эпоху, Владимир Владимирович?

    – Скажу так: имей я право выбора, предпочел бы иное время и страну.

    – Например?

    – Почему-то кажется, мне хорошо жилось бы в годы американской борьбы за независимость. Где-нибудь рядом с Джефферсоном, Адамсом и другими людьми, которых бесконечно уважаю… Еще могу представить себя в роли мушкетера, защищающего Францию семнадцатого века.

    – А из истории России какой период предпочли бы?

    – Пожалуй, никакой. На мой взгляд, российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, мне совсем не хочется туда. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей. Злодеев не обсуждаем, но ведь и положительные герои какие-то неживые! Они ненастоящие, понимаете? Единственный человек, перед которым преклоняюсь, Пушкин, однако он, извините, не русский. И дело даже не в происхождении, а во внутреннем складе. Слишком уж Александр Сергеевич светел и оптимистичен, хотя порой и трагичен. В нем столько силы, юмора, блеска! Эфиопская прививка в Пушкине сильно сказывалась.

    – А в вас какая?

    – Все-таки смесь. Катя, жена, утверждает, что я меняюсь в зависимости от того, на каком языке говорю. Все другое — жестикуляция, мимика, манера строить фразу. Наверное, так и есть, со стороны виднее… Не могу назваться ни французом, ни американцем. Да, комфортнее всего мне во Франции, однако в Париже скучаю по Нью-Йорку. Кем определенно себя не чувствую, так это русским. Конечно, я сжился со средой, в которой оказался, но по внутренним ощущениям все равно остаюсь здесь чужим.

    Хотя среди моих любимых писателей немало с русскими именами. Убежден, российская литература не имеет равных. Я это богатство открыл для себя, работая у Самуила Маршака. Не забывайте: более-менее прилично говорить по-русски (пусть с акцентом и некоторыми ошибками) я научился годам к девятнадцати, когда приехал в Москву из Германии.
    «Два с половиной года я был литературным секретарем у Самуила Яковлевича Маршака»

    – Сколько времени вы провели у Маршака?

    – Два с половиной года. К тому моменту закончил биофак, понял, что ученым не стану, и вообразил себя переводчиком иностранной поэзии. Каким-то образом мои черновики попали к Самуилу Яковлевичу, он позвал меня и предложил должность литературного секретаря. Фактически я был писарем, отвечал на письма, приходившие Маршаку со всего мира. За это он читал мне свои переводы, видимо, на слух лучше воспринимая слог и рифму, рассказывал о русской литературе. Некоторые имена я слышал впервые, например, Велимира Хлебникова… А потом наступил день, когда Самуил Яковлевич отобрал четыре моих перевода и сказал, что их можно публиковать. Предложил позвонить в редакцию. Я ответил, что все сделаю сам. И сделал: к четырем своим стихам присовокупил четыре перевода Маршака и отдал в «Новый мир».

    – Фамилию под всеми текстами поставили собственную?

    – Разумеется.

    – Плагиат, знаете ли…

    – Хуже — настоящее воровство! Такая вот у меня сволочная натура… Шутку решил устроить. В журнале переводами не заинтересовались, назвав их серыми. Уточнил: все серые? Да, говорят, все. Тогда я раскрыл карты, признавшись, что четыре текста принадлежат Маршаку. Скандал был страшный! Самуил Яковлевич устроил мне показательную взбучку, хотя и не скрывал, что розыгрыш его позабавил… Я очень любил этого человека, и дальше, наверное, работал бы у него, но Маршак платил мало, всего семьдесят рублей, а мне нужно было кормить жену, дочь. Когда приятель позвал в агентство печати «Новости», согласился. Там мне положили 190 рублей зарплаты и дали должность старшего редактора Главной редакции политических публикаций АПН, где я благополучно проработал два года, только потом узнав, что фактически служил в… КГБ.

    – Это как?

    – Редакция была под крышей Лубянки! Выяснил это совершенно случайно. Меня вызвали в военкомат, кадровик посмотрел мои бумаги и сказал: «Значит, вы из КГБ?» Увидел мое изумление и добавил: «Ваше дело прислали оттуда… »

    – С отцом когда-нибудь говорили о том, что «контора» проявляет к вам интерес?

    – Советовал не соглашаться и имел на то основания, поскольку сам сотрудничал с органами, точнее, с разведкой…

    – Сегодня это уже не тайна. Даже агентурная кличка Познера-старшего известна — Каллистрат.

    – Да, это так. Отец не был штатным агентом, он помогал СССР по убеждению и абсолютно бескорыстно. Впрочем, папа никогда прямо не говорил о контактах с КГБ, я обо всем догадался много позже, когда стал задумываться, почему реэмигранту, приехавшему из Америки, предложили в Москве хорошую должность, а потом отправили в загранкомандировку в Берлин.
    «У меня двойное гражданство, американский и российский паспорта»

    – Мы уже говорили про времена и все же хочу уточнить: вы в настоящем ощущаете себя комфортно, Владимир Владимирович?

    – По-прежнему чувствую себя свободным, вольным делать, что хочу. Это главное. Финансовый тыл у меня в порядке, в любой момент могу уйти, сказав: «Да пойдите вы к черту, просуществую и без вас!» И это не кокетство, а объяснение моего внутреннего спокойствия. В конце концов, развернусь и уеду.

    – Есть куда?

    – Был дом за границей, но я его продал. Зачем зря держать, если пока живу здесь?

    – Пока?

    – Я в России работаю. Без дела какой резон тут сидеть? Именно работа придает смысл моему существованию в этой стране. У меня двойное гражданство, американский и российский паспорта, уж лучше тогда путешествовать по миру. Больше всего люблю ездить. Впрочем, деловые предложения пока есть. И не только из России.

    – О претензиях к президенту Бушу не спрашиваю. Интереснее узнать, появились ли у вас за последнее время вопросы к вашему полному тезке, к кремлевскому ВВП?

    – Да, и немало. Недавно задал часть из них при личной встрече.

    – Поверили услышанному?

    – Мне не показалось, будто Путин играет, полагаю, он достаточно искренен. Интуитивно поверил ему как человеку, но Владимир Владимирович представляет власть, а я привык относиться к ней с недоверием. Профессия не позволяет поступать иначе. Знаю одно: президент действительно хочет, чтобы Россия была сильной и уважаемой державой, чтобы русские люди жили хорошо. Он патриот и в определенном смысле напоминает мне де Голля.

    – Эк вы хватили!

    – Не по масштабу! Я сейчас о другом. Де Голль отождествлял себя с Францией и считал: пост президента ему вручила судьба, он знает, что именно нужно стране. Другое дело, что демократия во Франции испытана временем, и даже такой авторитарный человек, каким был де Голль, не мог делать, что хотел, его ограничивали рамки Конституции. В России ситуация иная, тут система не так выстроена. В этом таится определенная опасность. Поэтому для меня крайне важно знать, как далеко может зайти построение управляемой демократии и что Путин думает о свободе слова. Пока никто не препятствует моему поиску ответов на эти и другие вопросы. Поиску публичному, в эфире программы «Времена». Если же почувствую, что меня пытаются запихнуть в прокрустово ложе, терпеть не стану. Повторяю: развернусь и уйду, громко — очень громко! — хлопнув дверью напоследок.
    ЛИЧНОЕ ДЕЛО

    Владимир Познер родился в один день с мамой. Случилось это в Париже 1 апреля 1934 года. Мама будущей звезды телеэкрана — гражданка Франции. Папа — сын эмигрантов, покинувших советскую Россию в 1922 году. Родители не были расписаны, и до 5 лет маленький Володя считался незаконнорожденным. Мать увезла трехмесячного сына в США, где устроилась работать монтажером в кинокомпанию «Парамаунт». Лишь в 1939 году отец забрал семью во Францию, где родители официально зарегистрировали брак. Но уже через два года жизнь в оккупированном Париже стала невыносимой для не скрывавшего просоветских симпатий Познера-старшего, и семья снова едет в США. В Америке Познеры пробыли до 1949 года. Семья жила весьма неплохо, Володя мог учиться в дорогой частной школе, поскольку отец зарабатывал до 250 тысяч долларов в год — большие по тем временам деньги.

    В 1946 году состоялось знаменитое выступление Черчилля в Фултоне, положившее начало «холодной войне». Это отразилось и на положении семьи получившего советское гражданство Познера-старшего. Оставаться в Америке было нельзя, и родители решили вернуться во Францию, но отцу отказали в визе из-за доноса, что он — подрывной элемент, советский разведчик… И все же пропасть Познерам не дали. Владимиру Александровичу предложили достаточно высокую должность в расположенном в Берлине представительстве «Совэкспортфильма». Поскольку в дальнейших планах Познера-старшего значилось возвращение в СССР, 15-летний Володя усиленно взялся учить совершенно незнакомый ему русский язык в школе для детей немецких политэмигрантов…

    Дальше — «советский» период жизни Владимира Познера. В СССР он с 1952 года. В 58-м окончил биолого-почвенный факультет МГУ. Занимался переводами, работал литературным секретарем Самуила Маршака, редактором в АПН, комментатором Главной редакции радиовещания на США и Великобританию, политическим обозревателем на ЦТ. В 1991 году уволился из штата ОРТ и стал независимым тележурналистом. Вместе с Филом Донахью почти шесть лет вел передачи на американском телевидении. Президент Академии российского телевидения (1994). Лауреат трех американских «Эмми» и трех российских ТЭФИ. Жена Екатерина Михайловна Орлова — журналист, основатель и директор Школы телевизионного мастерства. Дочь Екатерина (от первого брака) — музыкант, живет в Германии. Приемный сын Петр Орлов работает на НТВ.

    Источник

    »crosslinked«




    Комментирование закрыто.