Опросы

Как вам интервью с Дмитрием Медведевым?

Посмотреть результат

Loading ... Loading ...

Поиск

Архив




  • Управление
  • 12 апреля 2011

    Я очень надеюсь, что Путин примет решение не баллотироваться.

    Рубрика: Новости.


    В кабинете Владимира ПОЗНЕРА мирно соседствуют два любопытных артефакта – портрет покойного компаньона Бориса Березовского, Бадри Патаркацишвили, и благодарность от изгнавшего их обоих из страны президента Владимира Путина. Познер имеет репутацию человека независимого, не принадлежащего ни к каким кланам или партиям. Тем более интересно было узнать, что известный телеведущий думает о Медведеве, Путине, Суркове, “Единой России” и деле Ходорковского.

    - О каком времени вы будете вспоминать с большей теплотой: о том, когда на ОРТ “рулил” Бадри, или о том, когда на Первом канале “рулил” ваш полный тезка?
    - На самом деле Бадри не “рулил”: он занимался на канале деньгами, а не содержанием. Каналом руководил Березовский, и тогда было вольнее, чем ныне. Хотя Березовский, безусловно, использовал канал в своих политических целях. А с Бадри у меня была просто дружба: он мне дважды очень помог в жизни. Хотя, конечно, он был абсолютным “крестным отцом” – единственным, которого я видел в своей жизни. Человек это был очень определенный: да – да, нет – нет, со своими понятия-ми о чести, порядочности… Я его любил. И очень переживал его уход: когда были похороны в Тбилиси, я полетел туда. В отличие от многих, кому он помог и которые, видимо, струсили. И тот портрет, о котором вы спросили, – он важен для меня. Портрета Путина у меня нет…
    - Почему?
    - Я знаком со своим тезкой, дважды имел честь с ним беседовать один на один, подолгу – по часу, и это много, учитывая его занятость. На меня он производит впечатление человека решительного, очень быстрого, очень быстро понимающего, что ты хочешь сказать и как с кем нужно разговаривать. Он может быть чрезвычайно обаятельным, а также чрезвычайно неприятным… Путин сделал одну очень важную для России вещь – он не пошел на третий срок, хотя мог легко это сделать: референдум – и все было бы в полном порядке, и вообще комар носу не подточил бы. То, что он не пошел на третий срок, я считаю, это очень важно для дальнейшего развития России… Когда у меня совсем недавно был в программе Михаил Сергеевич Горбачев, он сказал, что за свои первые четыре года у власти Путин, с его точки зрения, вошел бы в историю с жирным знаком “плюс”. Я с этим согласен: Путину досталась страна в таком состоянии, что не дай Бог! Но что произошло дальше? Все большее укрепление так называемой вертикали власти и все большее ограничение всего того, что, по крайней мере на мой взгляд, называется демократией. Выходить из этого состояния тоже будет непросто… Но, в отличие от Бадри, мы с Путиным не друзья. Я полагаю, что он воздает должное тому, что делаю я, а я воздаю должное ему, хотя он прекрасно знает, что я не согласен со многими вещами. Вот и все.
    - После долгих споров о том, есть ли свобода слова на федеральных телеканалах или ее нет, ваш вопрос Путину, когда он приезжал на Первый канал поздравлять Константина Эрнста с юбилеем, поставил жирную точку в этой дискуссии. Вы спросили у премьер-министра, можно ли пригласить в эфир, кажется, Бориса Немцова?
    - Я не про Немцова спросил. Я спросил, возражает ли он против появления в эфире Первого канала представителей оппозиции. Он сказал, что нет.
    - Но сам по себе вопрос весьма показателен – он точно показывает степень свободы…
    - Разумеется.
    - Если каждый раз приходится спрашивать, что можно, что нельзя, значит, этой свободы нет? Или она все-таки есть?
    - Да, у хозяина каждый раз нужно спрашивать. Хозяин Первого канала – государство. Но даже если хозяин частный и речь идет о каких-то более-менее острых вещах, тоже надо спрашивать. Когда я работал в Америке, я с этим столкнулся абсолютно недвусмысленным образом. В данном случае хозяин – Путин. Ну и Медведев, разумеется. Поэтому я к ним должен обращаться с такими вопросами. Конечно, это говорит об ограничении. В той же Америке четыре федеральных телеканала, там они называются национальными, и у каждого свой хозяин. Четыре хозяина больше, чем один.
    - Или два.
    - Или два. И это совсем другое дело, потому что есть разные точки зрения. Хотя иногда и они совпадают. Скажем, мой близкий друг Фил Донахью, когда накануне иракской войны стал выступать против этой войны, лишился программы. Это было общее мнение всех национальных телеканалов: “Войну трогать нельзя!” Вообще же свобода слова – это всегда коридор: где-то он уже, где-то – шире. У нас он, конечно, уже, и говорить нечего.
    - Что, по-вашему, превалирует на телевидении: цензура или самоцензура?
    - Я работал, когда была настоящая цензура: Главлит, штамп и так далее – этого нет. Есть неписаные правила, когда кто-то (не один человек, разумеется) решает, что можно, а что нельзя. Когда есть настоящая цензура, не надо думать, что можно, а что нельзя – ты дал бумагу, и тебе ответили: либо да, либо нет – все ясно. Но когда возникают неписаные правила и нет четкого представления, что именно нельзя, тут-то и возникает самоцензура. Может быть, ее даже больше. Все думают: “Может быть, это и прошло бы, но зачем рисковать?!”
    - Но вы все-таки получили “санкцию Путина” на приглашение в эфир оппозиционеров. Как вы думаете, чем закончится эта история: получится с ними поговорить в эфире Первого канала?
    - Вы знаете, мне кажется, что у меня они появятся. Не могу обещать стопроцентно. Есть генеральный директор Первого канала, который покупает программу “Познер”, который был на этой встрече с Путиным и с которым мне еще нужно будет на эту тему разговаривать. Но я буду всячески к этому стремиться. И мне кажется, удача мне улыбнется.
    - Вообще, правильно ли было бы, если бы на телевидении, как в Интернете, говорили все, что думают?
    - То, что делают в Интернете, нельзя делать на телевидении. И я вам скажу почему: Интернет не есть инструмент влияния.
    - Сейчас или вообще?
    - Вообще! В Интернете каждый отдельно взятый человек высказывает свое мнение: он не какой-нибудь кумир, и он не говорит одновременно с миллионом людей. Ну, высказал и высказал: кто-то прочитал, кто-то не заметил. Телевидение же – совсем другое дело. У телевидения есть определенная ответственность: ты должен думать о том, что ты говоришь. Я всегда привожу слова выдающегося американского юриста, члена Верховного суда в 20-е годы прошлого века (его звали Оливер Уэндэл Холмс-младший), который сказал, что человек не имеет права кричать в битком переполненном кинотеатре: “Пожар!” только потому, что он хочет кричать: “Пожар!”. Телевидение – это то же самое. В блоге вы можете кричать что угодно: “Пожар!”, “Не пожар!” – не имеет значения. На телевидении нельзя!
    - Но сейчас мы наблюдаем весьма тревожную для ТВ, да и не только для ТВ, тенденцию: продвинутая часть общества телевизор не смотрит и уходит в тот самый Интернет, где все время кричат: “Пожар!”.
    - Все понятно: коммерческое телевидение (а у нас оно коммерческое), стремясь к максимальной прибыли, работает на массового зрителя, на усредненного потребителя, и поэтому качество этого товара не очень высокое. Для тех, кого мы называем продвинутыми, это неинтересно. Это касается и так называемого развлекательного ТВ, то же самое можно сказать об общественно-политическом телевидении, где зрителю предлагается весьма дозированный продукт, не затрагивающий ничего действительно острого. Продвинутым это неинтересно.
    - Но не получим ли мы в результате обратный эффект? Уйдя в Интернет, где кричат: “Пожар!”, люди вернутся оттуда куда более радикально настроенными. Пример Египта или Туниса у нас перед глазами…
    - Получится. Я с вами согласен: это очень плохая тенденция. Имеет место довольно циничный расчет: “Пусть эта продвинутая аудитория не смотрит – она же слишком мала и поэтому нас не интересует”. Это ошибка. Потому что продвинутая аудитория в конечном итоге очень влиятельна, и именно она формирует настроения в обществе.
    - На ваш взгляд, телевидение в последнее время меняется в лучшую сторону? С приходом Медведева, например. Или это никак не связано?
    - Я бы все-таки связал. Последние год-полтора есть некоторая либерализация, но недостаточная, чтобы привлечь обратно тех продвинутых зрителей, которые ушли.
    - Известная речь Леонида Парфенова о проблемах ТВ, сказанная в присутствии всех теленачальников, ухнула, как камень в воду: круги прошли, и ничего не изменилось. Почему?
    - А что могло измениться? Речь Парфенова по сути была абсолютно правильная – я под ней подписываюсь. Но кому она была адресована? Там сидели телевизионщики – как журналисты, так и руководители каналов. Не они повинны в том, что положение такое, каким его описал Парфенов. Виноваты совсем другие люди. Если бы ему вручали орден в Кремле и он там бы эту речь произнес, она была бы уместна полностью. Здесь же она вызвала у многих, в том числе у либерально мыслящих людей, довольно странные ощущения: “Что же ты нам-то это говоришь?” Кремль же на эту речь не отреагировал вообще! Никто ничего не сказал! Ни один человек!
    - Вы считаете, что теленачальники действительно не виноваты в той ситуации, которая сложилась на ТВ?
    - Они повинны в той мере, в какой они не говорят: “Раз так, то я не стану работать в этих условиях”. Вот и все.
    - В прошлом году ваши эфиры с Алексеем Кудриным и Сергеем Мироновым привели к тому, что в “Единой России” вас едва не записали во враги. Вы правда враг “Единой России”?
    - В своей программе я лишь задаю вопросы. Кудрин и Миронов могли ответить как угодно: могли сказать, что это лучшая в мире партия. И тогда я бы не стал врагом “Единой России”. Но я стал врагом из-за того, что они говорили иначе. Если господин Грызлов полагает, что я навязал им эти ответы, он слегка заблуждается (смеется). Что же касается сути вашего вопроса, то я, конечно, не враг “Единой России”. Враг – это что-то очень личное. Но я безусловный противник “Единой России”, и я невысокого мнения об этой партии. И я согласен с Михаилом Горбачевым, который сравнивает эту партию с КПСС, только в худшем ее варианте.
    - Вы приглашали к себе в программу самого Бориса Грызлова?
    - Неоднократно!
    - Странная вещь: “Профиль” тоже не раз пытался взять у него интервью, и все безрезультатно. В чем причина его отказов?
    - Знаете, когда украинец резал свинью и она жутко верещала, он приговаривал: “Не любит, ох, не любит!” (Смеется.) Может, он тоже не любит отвечать на вопросы? Он же понимает, что ничего хорошего из этого получиться не может.
    - Один из лидеров главной партии страны – абсолютно непубличный человек. Это нонсенс какой-то!
    - Это правда.
    - А Владислава Суркова вы звали к себе в эфир?
    - Конечно. Ответ был замечательный: “Я готов к вам прийти, но при одном условии – мы не будем говорить о политике. О литературе, об искусстве, но не о политике”.
    - В чем причина этого феномена, когда люди, занимающиеся политикой, о политике предпочитают не говорить?
    - Одно дело, когда ты выступаешь, сам говоришь, и все. Другое дело, когда тебе задают вопросы. Иногда неудобные. Значит, нужно отбиваться – не все это умеют.
    - Неужели Сурков не отобьется?
    - Я-то полагал, что без проблем. Но он не хочет.
    - Как вы оцениваете его роль в российской политике? Ведь он – краеугольный камень системы…
    - Краеугольный камень – этот тот, который если вытащить, то все рухнет…
    - Я именно это и имел в виду.
    - Не думаю, что это так. Сурков играет важную роль, но Суслов тоже играл важную роль, однако когда он умер, то что?
    - Как что? Все как раз и рухнуло!
    - Ну тогда уже все помирали – это была “гонка на лафетах”, как ее называли… Сурков – человек неоднозначный и, конечно же, умный. Оценить его по шкале “плохой – хороший” не получится. Но когда наступит время подвести некоторые окончательные итоги его деятельности и положить на весы его плюсы и минусы, у меня ощущение, что минусы перетянут. Но я об этом говорю очень осторожно: у нас слишком легко, чохом оценивают людей. С Сурковым все намного сложнее, и есть много оттенков. Тем не менее думаю, что минусы все-таки перевесят…
    - Вам не кажется, что начался раскол элиты по поводу того, кто должен стать будущим президентом?
    - На мой взгляд, этот раскол был неизбежен с того момента, как Владимир Путин решил, что он не будет баллотироваться на третий срок и предложит вместо себя другого человека. Многие полагали, что преемником будет Сергей Иванов – человек более консервативный. Но Путин выбрал Медведева, и тогда стали говорить, что Медведев – это марионетка, он будет делать все, что ему скажет Путин. Меня уже тогда удивили эти слова. История нам показывает, что такая должность меняет человека. И мы видим, как менялся Медведев – как он стал по-другому говорить, по-другому ходить, другая жестикуляция, другая мимика. Он говорит вещи, которые Путин никогда бы не произнес.
    - Что вы имеете в виду?
    - Многое. Ну, помните, когда был суд над Ходорковским, Путин сказал, что у того руки по локоть в крови и что вор должен сидеть в тюрьме. Медведев буквально через два дня сказал, что никто не может так говорить, пока идет суд.
    - И что это значит?
    - Мне кажется, сейчас уже очевидно, что Медведев и дальше хочет быть президентом. Он окружил себя совсем другими людьми – это люди более либеральные и более прозападные. И, конечно, это вызывает определенный раскол. Я думаю, деловой мир России, в отличие от силовиков, конечно, поддерживает Медведева. Так что раскол есть. И никакого тандема нет, что бы там ни говорили.
    - Это хорошо?
    - Конечно, хорошо. И я очень надеюсь, что Путин примет решение не баллотироваться.
    - Вы верите нашим оппозиционерам, которые уверяют, что вице-президент США Джозеф Байден якобы прямо предостерег Владимира Путина от попыток идти на третий срок? Мол, страна устала от него и будет лучше, если он не станет баллотироваться?
    - Верю. Байден, который не отличается дипломатичностью, вполне мог такое сказать.
    - Как вы оцениваете сам факт таких предостережений?
    - Это не очень умно, потому что такие слова могут вызвать обратную реакцию. Не ваше собачье дело подсказывать нам, как нам жить! Конечно, вы в Америке привыкли все знать и всем указывать. Но нам это не нравится.
    - В середине марта вы подписали письмо в Международную правозащитную организацию Amnesty International с предложением признать Ходорковского и Лебедева узниками совести. Многие считают, что только когда Ходорковский выйдет, Медведева можно будет считать настоящим президентом. Вы как считаете?
    - Я не знаю, что такое “настоящий президент”. Но смотрите: пришел к власти Михаил Сергеевич Горбачев и сделал три конкретных дела колоссальной важности. Первое – вернул Сахарова в Москву. Второе – вывел войска из Афганистана. Третье – открыл границы. Это три конкретные вещи, которые всему миру дали понять: Горбачев – это серьезно. И именно это сыграло колоссальную роль в изменении отношения к СССР: не слова, а конкретные дела. Выход Михаила Ходорковского из тюрьмы раньше срока – это именно такое дело. И если это произойдет во время президентства Медведева, значит, это будет связано с Медведевым. Это будет сигнал. Хотя Медведев-то как раз, возможно, так и не считает.
    - Пока он не производит впечатление человека дела. И хотя Горбачев выступал с многочасовыми речами, именно Медведев выглядит “человеком слова”: слов много, а дел не очень.
    - Давайте называть вещи своими именами. Медведев начал как человек, который никто и звать его никак. Надеюсь, меня простят за эти слова. При том, что номинально он был человеком “номер один”, на самом деле он “номером один” не был. У Горбачева не было такой ситуации: пока он реально не стал “номером один”, он вообще ничего не говорил и не делал. Вообще! Только став “номером один”, он начал говорить и делать то, что он говорил и делал. Поэтому я говорю: “Повремените!” Если так случится, что Медведев будет реально “номером один”, тогда мы и посмотрим, кто он: человек слова или человек дела.

    »crosslinked«





    Оставить комментарий

    Это не спам.