Опросы

Как вам интервью с Дмитрием Медведевым?

Посмотреть результат

Loading ... Loading ...

Поиск

Архив



На странице http://dveri.me/lyubercy/ можно заказать дверь в Люберцах.

  • Управление
  • 17 ноября 2014

    17 ноября 2014 года в программе «Познер» Авдотья Смирнова



    А. Смирнова: У нас должен быть лишь один нацпроект – просвещение
    Режиссер, сценарист Авдотья Смирнова отвечает на вопросы Владимира Познера

    “У нас должен быть лишь один национальный проект – просвещение, – заявила в эфире программы “Познер” кинорежиссер, сценарист Авдотья Смирнова. – У нас очень непросвещенное общество, у нас считают, что можно заразиться синдромом Дауна или аутизмом”.

    Именно в “непросвещенности обывателя”, по мнению гостьи программы, кроются причины отсутствия настоящей демократии в нашей стране. “Но речь идет не о том, что нам не подходит демократия, речь идет о том, что мы идем к ней своим путем, и что ее формы, может быть, будут несколько иными, чем в Западной Европе, – подчеркнула она. – И мы придем к демократии позже, ведь мы очень восприимчивый этнос и очень быстро движемся”.

    Отвечая на вопрос о причинах ностальгии по советскому прошлому, Авдотья Смирнова высказала предположение, что “ностальгия по условному величию Советского Союза – это вообще-то ностальгия по миссии, и в ней нет ничего предосудительного”. “Да, мы – народ-миссионер, как, к примеру, и американцы, да, Россия – страна миссии, и ей без миссии жить тошно, – добавила она. – И хотя я искренне и горячо ненавижу Советский Союз, я не могу не признать, что весь этот ужас был нанизан на идею, и эта идея питала не только русских, она питала массу стран и народов”.

    Авдотья Смирнова выразила опасение по поводу того, что агрессия, которая сейчас наблюдается в интернете, может в любой момент выплеснуться на улицы. “И здесь я бы не стала недооценивать роль телевидения, потому что пропагандистская машина страшно невротизировала общество, – отметила она. – Поиск врага – это всегда дело пропаганды, и это ужасно, ведь материалисты, которые нами управляют, не понимают, что это невозможно притормозить, что можно только поднимать этот визг все выше и выше, а потом он сорвется в пропасть, а вместе с ним – и общество”.

    Говоря о своей личной жизни и, в частности, о браке с Анатолием Чубайсом, Авдотья Смирнова отметила: “Для того, чтобы выйти замуж, необходим человек, ради которого ты готова на компромиссы, который выражает уважение и восхищение, и я встретила такого человека”.

    “Чем старше я становлюсь, тем нежнее и снисходительнее я отношусь к русским мужчинам, и тем меньше я их уважаю, – призналась гостья программы. – Я считаю, что наши мужчины слабы, эгоистичны, истеричны, безответственны, с ними невозможно быть женщиной, но все эти слова совершенно не относятся к Анатолию Борисовичу Чубайсу”.

    По мнению Авдотьи Смирновой, на то, чтобы вызвать ненависть российского народа к ее супругу “было затрачено довольно много сил, профессиональных усилий и денег”. “Кроме того, человек, который берет на себя ответственность, который смотрит в глаза правде и произносит ее, никогда не вызывает симпатий у народа, – добавила она. – Мы очень талантливый народ, но мы вообще-то правду не любим, мы предпочитаем ей миф, в том числе, и о себе. А кто не следует этому мифу, вызывает злобу и ненависть”.

    ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ИНТЕРВЬЮ

    ВЛАДИМИР ПОЗНЕР: В эфире – программа “Познер”. Гость программы – Авдотья Смирнова, кинорежиссер, сценарист, журналист и до недавнего прошлого телевизионный ведущий. Добрый вечер. И спасибо, что пришли.

    АВДОТЬЯ СМИРНОВА, кинорежиссер, сценарист: Добрый вечер.

    В. ПОЗНЕР: Не так давно вы сказали следующие слова: “Когда я была юной девушкой, я все мечтала, как у меня будут брать интервью. А сейчас я ненавижу это занятие, потому что мне неинтересно говорить о себе”. Так что я вам благодарен за то, что вы, преодолев эту ненависть, все-таки пришли.

    А. СМИРНОВА: Спасибо, что позвали.

    В. ПОЗНЕР: Да ладно… Судя по вашим высказываниям (это меня несколько удивило), вы не очень любите телевидение, по крайней мере, российское. Вы говорите довольно модные слова, но я от вас как-то не ожидал их услышать. Вы сказали, что, в общем, вы не любите телевидение, вы его не смотрите. Но вы же все-таки 12 лет на нем работали с Татьяной Никитичной в “Школе злословия”. Программу вашу закрыли. Во-первых, почему вы не любите это телевидение? Во-вторых, вы понимаете, почему закрыли вашу программу?

    А. СМИРНОВА: Это два разных вопроса. Во-первых, я, честно говоря, не припомню такого, чтобы я прямо так говорила, что я не люблю русское телевидение.

    В. ПОЗНЕР: Российское. Вы говорили, что ничего интересного, что иногда вы только смотрите про животных.

    А. СМИРНОВА: Да, “NatGeoWild” и “Animal Planet” – два моих любимых канала. Нет, мне кажется, что на самом деле, во-первых, у нашего телевидения были абсолютно блистательные “золотые” годы – самые разные. Это и конец 80-х, которые сейчас если посмотришь, например, программу “Музыкальный ринг”, если выступает Гребенщиков, живой еще Курехин, живой Цой, и какие вопросы там задаются… Когда Курехину аудитория, сидящая в свитерах с оленями, задает вопросы – это феерическое было впечатление абсолютно. И масса была экспериментов. И в 90-е были… Была, например, такая программа, которую делали Таня Лазарева с Мишей Шацем, она называлась “Субтитры и спецэффекты”. Юмористическая. Мне кажется, что по уровню юмора это было сравнимо с “Монти Пайтон”. Это было феерически смешно, это был такой абсурдистский юмор.

    В. ПОЗНЕР: Кстати (я вас перебью на одну секунду), скоро должен выйти наш фильм об Англии, и там есть целая серия о “Монти Пайтоне”. Если вы не знаете, кто это, то вы узнаете, потому что не все у нас знают, что такое “Монти Пайтон”.

    А. СМИРНОВА: Да, это было гениально. Потом был период, это было, по-моему, начало 2000-х, когда, например, на канал “Россия” директором кинопоказа пришел Валера Тодоровский, и подряд вышли “Идиот” Бортко, “Бригада” Сидорова, “Закон” Велединского, “Московские окна” Аравина. Это был совершенно новый уровень киносериала, кинопродукта. А потом на Первом канале первое ледовое шоу – по-моему, это было совершенно замечательно.

    В. ПОЗНЕР: То есть нельзя сказать, что вы не любите телевидение?

    А. СМИРНОВА: Нет, нельзя сказать. Я просто… в последнее время я смотрю новости, а потом для успокоения я смотрю про животных.

    В. ПОЗНЕР: Правильно. А почему закрыли программу-то? Я не понимаю. Вам говорили?

    А. СМИРНОВА: Трудно сказать. Владимир Михайлович Кулистиков сказал, что это связано с экономическими проблемами, что программа давно не приносила никакой прибыли. Хотя я не совсем понимаю, какую прибыль может приносить программа, в которую деньги давно были вложены, все давно построено и так далее, и которую задвигают дальше в ночи. Но у меня нет никаких… я очень благодарна каналу за то, что нас вообще так долго терпели.

    В. ПОЗНЕР: Жалко, что закрыли?

    А. СМИРНОВА: Когда-то бывает жалко, когда-то – нет. Жалко, что не успели позвать каких-то людей. Вот Татьяне Никитичне Толстой вроде бы удалось прямо накануне нашего закрытия договориться, что к нам придет мой любимый современный русский писатель Александр Терехов, автор романа “Немцы”, который вообще никуда не ходит и у которого практически невозможно взять интервью. И вот вроде бы она договорилась, и в этот момент нас закрыли. Это, конечно, очень жалко. А так…

    В. ПОЗНЕР: Вообще вы говорили, что, когда вы приглашали гостей, то вы сами понимали, что были какие-то гости, которых и не надо предлагать, потому что вы ставите в дурацкое положение руководство, себя. Я очень хорошо понимаю, о чем вы говорите, потому что у меня точно такое же…

    А. СМИРНОВА: Я думаю, что вы лучше понимаете.

    В. ПОЗНЕР: Отлично это все понимаю. И это значит, что какими бы красивыми словами мы бы это ни объясняли, но мы идем на компромисс в этом вопросе.

    А. СМИРНОВА: Да, конечно.

    В. ПОЗНЕР: Вы вообще себя считаете компромиссным человеком?

    А. СМИРНОВА: Трудно сказать. Скорее, да. То есть, я бы так сказала, что я готова идти на компромисс до некой последней черты, которую я сама для себя определяю и через которую я не могу переступить никогда.

    В. ПОЗНЕР: То есть изменить себе, очевидно, да?

    А. СМИРНОВА: Да. В том, что касается занятий искусством, какой-то художественной деятельностью, очень четко определяется мера компромисса. Она как видимая стена, как видимая граница: ты знаешь, что досюда можно, а дальше это все не имеет смысла. И тогда уже компромисс становится просто миной замедленного действия, которая все разрушит.

    В. ПОЗНЕР: А скажите, пожалуйста, мне сейчас пришла в голову эта мысль, верите ли вы в то, что если у человека есть талант, настоящий, яркий талант, то за счет того, что он идет на компромисс, на компромисс за компромиссом, и в конце концов через ту черту, о которой вы говорите, он может потерять талант?

    А. СМИРНОВА: Да, конечно. Я в этом убеждена просто-напросто. Как это происходит? Понимаете, это не происходит в виде прямого какого-то обмена: ты мне, господи, так, а я тебе тогда вот так вот или наоборот. Нет, но это случается. Вы знаете, про это точнее всего, конечно, Татьяна Толстая говорит – про то, что открывается некий канал, это через тебя проходит, то есть это не ты сам, и ты никогда не знаешь, это будет еще раз или нет. Вот это окошко, его могут закрыть в любой момент. Поэтому ты должен быть очень бережен и, я бы сказала, аккуратен.

    В. ПОЗНЕР: Я очень сильно не люблю программы, в которых так или иначе обсуждают личную, я уж не говорю интимную, жизнь человека. К сожалению, таких программ у нас довольно много теперь в эфире, и, кстати, они в основном взяты из Соединенных Штатов, которые мы сильно не любим, но тем не менее. Я этим не занимаюсь, но однажды в одной программе я позволил себе задать такой вопрос не кому-нибудь, а государственному секретарю Соединенных Штатов Америки Хиллари Клинтон, поскольку она в книге, которую написала, сказала, что в жизни у нее были два самых тяжелых решения: первое – баллотироваться ли в сенат от штата Нью-Йорк, и второе – оставаться ли с Биллом. И я во время программы сказал ей, что наших зрителей не очень сильно волнует сенат, а вот насчет Билла… почему все-таки вы решили остаться? Я позволил себе этот вопрос. И она, посмотрев мне в глаза, сказала: “Вы знаете, Билл – это единственный человек, который может заставить меня смеяться”. И мне это очень понравилось, было трогательно. Так вот, я позволяю себе задать вопрос, учитывая то, что я сказал, чтобы вы понимали, что это не просто любопытство.
    Значит, три с небольшим года тому назад, отвечая на разные вопросы, вы сказали так: “Я абсолютно не верю в брак, он мне не нужен. И с тех пор, как я живу вне брака, я стала лучше как человек, свободнее, я примирилась с собой, узнала себя. И для того чтобы идти на компромиссы, а совместная жизнь – это бесконечная цепь компромиссов, нужна такая сила чувств, которой, как мне кажется, в нашем возрасте уже не бывает”. Довольно убедительно, прямо скажем.

    А. СМИРНОВА: Прошло полгода…

    В. ПОЗНЕР: Прошло немного времени, и все это изменилось. Так вот, понимая, что это компромисс, конечно, – быть женой кого-либо, может быть, и в большей степени, когда муж – Чубайс… Если я спросил у Хилари, почему она осталась, я вас спрашиваю: почему все-таки вы вышли замуж?

    А. СМИРНОВА: Вы знаете, Владимир Владимирович, когда я ехала к вам на программу, я, собственно, не сомневалась, что будет этот вопрос даже с этой подводкой. Я была абсолютно в этом уверена.

    В. ПОЗНЕР: И насчет Хиллари Клинтон?

    А. СМИРНОВА: Нет, насчет Хиллари Клинтон – нет, а с этим куском из интервью… В принципе, я на эти вопросы не отвечаю, потому что…

    В. ПОЗНЕР: Да можете не отвечать.

    А. СМИРНОВА: Но, может быть, это не совсем честно, потому что в том интервью я достаточно откровенно говорила о том, что я думаю. Я вам скажу так: в тот момент, когда я давала это интервью, да отчасти, может быть, и сейчас… Я чем старше становлюсь, тем я нежнее, снисходительнее отношусь к русским мужчинам и тем меньше я их уважаю. Для того чтобы выйти замуж, это должен быть человек, ради которого ты готова на эти компромиссы, который вызывает у тебя уважение, восхищение. И тогда невозможное становится возможным. И я встретила такого человека. И, кроме всего прочего, я же не знала, что у него ангельский характер, понимаете? Кто же это знал? Я считаю, что наши мужчины слабы, эгоистичны, истеричны, безответственны. С ними невозможно быть женщиной вообще-то. С ними можно быть мамой, сестрой, желательно старшей, и совершенно невозможно быть девочкой. Вот все эти слова совершенно не относятся к Анатолию Борисовичу Чубайсу.

    В. ПОЗНЕР: Он у меня был в программе, когда программа только начиналась. И я, кстати, это известно, очень хорошо отношусь к Анатолию Борисовичу. И я его спросил: “Как вам живется со знанием того, что вас сильно не любят почти все?”. И я помню очень хорошо, он так помолчал несколько секунд (а на телевидении несколько секунд – это очень много) и потом сказал: “По-разному, Владимир Владимирович. По-разному”. И я хотел вас спросить: вы понимаете, почему так не любят Чубайса? И как вам живется с этим пониманием?

    А. СМИРНОВА: Во-первых, я считаю, что на это было затрачено довольно много сил, профессиональных усилий, пиар-усилий, денег. Там как бы целая машина, которая на это работала. А во-вторых, человек, который берет на себя ответственность и смотрит в глаза правде, и произносит ее, он вообще никогда не вызывает симпатии у народа. Нужно очень большое усилие воли и мысли, чтобы принять горькую правду. Мы – очень талантливый народ, но мы вообще-то правду совсем не любим. Может быть, как любой народ, я не знаю, я просто свой народ знаю лучше, чем другие. Мы предпочитаем миф, в том числе о себе. Поэтому тот, кто не следует этому мифу или ломает его, или прет против него, он вызывает, конечно же, и злобу, и ненависть, и так далее. Тем более, что все равно, вы понимаете, реформы были очень тяжелые, людям жилось очень тяжело. И конечно, нужно было кого-то в этом винить. И винили тех, кто делал это…

    В. ПОЗНЕР: Два человека.

    А. СМИРНОВА: Да, Гайдар и Чубайс. Как с этим живется? Отвечу так же: по-разному. Когда приходит в почту, на Фейсбуке или как-нибудь очередное пожелание, чтобы нас (обоих уже, меня уже присоединили) расстрелять, повесить – там разные казни предлагаются, – ну, терпишь.

    В. ПОЗНЕР: Я не знаю, можно ли увязать эту нелюбовь к Чубайсу с ностальгией по советскому прошлому, но в существовании этой ностальгии не приходится сомневаться сегодня, причем часто со стороны людей, которые и не жили даже в это время, но знают, что это было замечательное время, по крайней мере намного лучше, чем сегодняшнее. Вы предложили определенный способ борьбы с этой ностальгией. Это было, правда, давно, я вам сейчас скажу, когда. Причем в этой борьбе вы используете телевидение, что меня не удивляет. И вы говорите: “Я глубоко убеждена, что вылечить ностальгию по Советскому Союзу можно очень просто: достаточно, чтобы два наших главных канала – Первый и “Россия” – буквально на два дня точно воспроизвели телевизионную программу какого-нибудь 78-го года, чтобы были и “Сельский час”, и программа “Время”, и чтобы в половине одиннадцатого все заканчивалось, появлялась сетка. И чтобы не было ни сериалов, ни “Фабрик звезд”, ни “Аншлагов” – ничего. Два дня – ностальгию как рукой снимет”. Правда, это было в 2008 году. Прошло 6 лет…

    А. СМИРНОВА: Это было еще раньше. На самом деле я говорила это раньше, я сейчас так не думаю.

    В. ПОЗНЕР: Не думаете. А что вы думаете сейчас? Ностальгия ведь есть.

    А. СМИРНОВА: Да, безусловно, ностальгия есть, но я стала сложнее об этом думать. На самом в том, что я тогда говорила, есть определенное социальное высокомерие, которое мне сейчас противно в самой себе. Потому что в самой этой конструкции предполагается, что все чувства народные управляются телевизором. Это не так. И на самом деле я думаю, что как-то мы все недооценили то, что русскому человеку унизительно, когда его поучают, когда ему говорят: “Постой в сторонке, тебя тут не спрашивают”. Что на самом деле ностальгия по условному величию Советского Союза – это вообще-то ностальгия по миссии. И в ней ничего предосудительного нет. Да, мы – народ-миссионер. Таких народов не так много. Американцы такие же, Америка – страна миссии. И Россия – страна миссии. И ей без миссии жить тошно. Поэтому на самом деле это – ностальгия по миссии. Поэтому в ней участвуют люди, которые не застали Советский Союз. Ведь Советский Союз, который я искренне и горячо ненавижу, Владимир Владимирович, и я этого никогда не скрывала, и я не полюбила его, но Советский Союз был все равно… Весь этот ужас был нанизан на идею, и это идея, которая питала не только русских, которая питала массу стран, народов. И в странах совершенно другого уклада целую часть… я не знаю, где-то это были интеллектуалы, где-то это было студенчество, а где-то это были вообще-то широкие массы народные. Латинская Америка…

    В. ПОЗНЕР: Безусловно. А когда вы поняли для себя… Вы были комсомолкой?

    А. СМИРНОВА: Меня выгнали из комсомола.

    В. ПОЗНЕР: Когда вы для себя поняли, что вы действительно не любите этот строй? Это было связано с каким-то событием?

    А. СМИРНОВА: Да. Это было в 15 лет. У меня был школьный друг – Сергей Чапнин, замечательный совершенно человек, он сейчас возглавляет издательство Московской патриархии. Он очень интересный парень, и мы дружили с ним в школе. И он мне принес отсерокопированный “Некрополь” Ходасевича. И это было такое первое потрясение. Потому что, с одной стороны, мне мгновенно весь этот “Серебряный век” стал близок, это стали как будто родственники. А с другой стороны, я первый раз увидела, что такое был 19-й год, 20-й. Он меня снабжал нелегальной литературой. Потом он же мне дал прочесть “Окаянные дни” Бунина. А поскольку папа мой всегда находился в глубоком конфликте с советской властью, поэтому дома я это слышала… Да и матушка моя, прямо скажем, недолюбливала советскую действительность, поэтому дома я это слышала. И я при этом пережила большой пионерский энтузиазм, например. Я была большим пионерским чиновником, я все это страшно обожала. И лет в 15 как-то это все рухнуло.

    В. ПОЗНЕР: Как-то вы сказали: “То, что мы ошибочно считали советской властью, оказалось органическими свойствами страны”.

    А. СМИРНОВА: Да.

    В. ПОЗНЕР: Но тогда, если это так, если это органические свойства страны, может быть, всякие попытки – например, построить в России демократическое общество, которое противоречит вроде бы этим вещам… Может быть, и не надо? Может быть, как говорит Андрон Кончаловский, “это просто болтовня и пустобрехство”, потому что демократия не для этой страны, не для этого народа? Правда, когда мне говорят это представители этого народа, которые этого хотят для себя, мне хочется задать вопрос: “А сами-то вы из каких будете народов?”. А что вы думаете по этому поводу?

    А. СМИРНОВА: Мы с Андреем Сергеевичем Кончаловским про это разговаривали много в свое время. Но я вам отвечу словами другого Андрея Сергеевича – моего отца. Мы как-то с отцом беседовали на тему судеб родины, и отец сказал: “Я вдруг посчитал и понял, что первый российский университет создан был на 600 лет позже, чем первый европейский университет”. Это так. Если сравнить Болонский университет… Мне кажется, что в этом и есть ответ на вопрос. Речь идет не о том, что нам не подходит демократия. Речь идет о том, что мы к ней идем каким-то своим путем, и, возможно, ее формы будут у нас несколько иными, чем в Западной Европе. Это первое. Второе: мы приходим к ней позже. Демократия все-таки требует большой просвященности обывателя, а у нас обыватель не просвещен.

    В. ПОЗНЕР: Но эти 600 лет, которые вы упомянули, я надеюсь, что вы не полагаете, что мы можем надеяться на демократию лет этак через 400?

    А. СМИРНОВА: Нет, я так совершенно не считаю, поскольку мы очень восприимчивый этнос, и мы очень быстро движемся.

    В. ПОЗНЕР: Ваш отец, вы сами его вспомнили, я думаю, что для большинства населения это тот человек, который является режиссером “Белорусского вокзала”, он еще и режиссер ряда, на мой взгляд, совершенно замечательных картин, он как-то сказал… Видимо, вы разговаривали о том желании изменить страну, сделать по-другому. И он вам сказал так: “Ты знаешь, пока был “железный занавес”, я был уверен, что надо менять страну. Но потом он поднялся и я обнаружил, что менять придется планету”. Значит, разделяете ли вы это мнение? Это во-первых. И во-вторых, а вы пытаетесь изменить планету? Вы какие-то попытки в эту сторону делаете?

    А. СМИРНОВА: Во-первых, отец слово “менять” употребил в другом смысле – в смысле сменить. “Я думаю, что надо сменить страну, а придется сменить планету”. Во-первых, да, я, конечно, разделяю. Потому что на самом деле, конечно, существует национальный характер, это, безусловно, так, но базово мы все-таки принадлежим к одному биологическому виду, и у нас одни и те же реакции. Мало того, количество глупых и умных, оно, в общем, примерно одинаково в любой точке планеты. Пытаться изменить… Вот фонд “Выход”, который я возглавляю, – это фонд помощи аутизму, – пытается изменить ситуацию с людьми с расстройствами аутистического спектра в нашей с вами стране – в России. И это все очень медленно, сложно происходит. И до настоящих результатов нам еще жить и жить. Но это моя попытка. То есть, что значит моя? Это все звучит как-то высокомерно. Этим занимаются на самом деле мои подруги и коллеги.

    В. ПОЗНЕР: Но вы этим занимаетесь.

    А. СМИРНОВА: Да, но я этим занимаюсь как пташка легкомысленная, а Женя Мишина или Ира Меглинская там впахивают.

    В. ПОЗНЕР: Хорошо, мы с вами поговорим на этот счет более подробно, меня эта очень тема волнует. Я просто вспоминал, пока вы рассуждали, о том, что, скажем, в Западной Европе великая литература появилась довольно рано, а у нас – довольно поздно. То есть в XIX веке – величайшая литература, в XVIII – по существу, почти ничего нет, кое-что. А там уже был Шекспир, там уже был Данте, там уже были… То есть трудно объяснить, почему это: татарское ли иго или еще что-то, что задержало развитие России.

    А. СМИРНОВА: Я считаю, что Орда. Вы знаете, я занималась штудиями вокруг “Слова о полку Игореве” и обнаружила совершенно для себя неожиданные вещи. То есть понятно, что нормальному образованному человеку они известны, но мне не были известны, у меня огромное количество лакун в образовании. Что на самом деле эта Русь князей – это абсолютно европейское нормальное Средневековье. То есть дружины – это совершенно классическое рыцарство. Многие из этих князей знали по нескольку иностранных языков. Брат Ярославны, князь Владимир Галицкий, вообще-то говорил на шести языках и на четырех из них слагал стихи. Все было не так, это было совершенно нормально. Мало того…

    В. ПОЗНЕР: Выходили замуж там за датчан каких-то…

    А. СМИРНОВА: Совершенно верно. Были связи с теми, из кого потом получились шведы, норвежцы и датчане, венгры, поляки, литовцы. Половцы, которые не были никакими татарами, которые были светловолосыми, рыжими. Просто они были язычники. Поэтому это была совершенно нормальная европейская культура.

    В. ПОЗНЕР: До этого – да. Вы задумайтесь над этим, уважаемые зрители. Пока вам будут показывать рекламу, как раз можете думать, это полезное дело. Но не уходите.

    ВТОРАЯ ЧАСТЬ

    В. ПОЗНЕР: Мы говорили с вами насчет того, что спасать мир, не спасать. Как-то вы произнесли довольно взволнованные слова по поводу бездны, в которую мы можем все рухнуть. И при этом вы уточнили, что вы слово “бездна” понимаете как то, что “степень агрессии, которую я сейчас наблюдаю в сети, выплеснется на улицу, она выплеснется в реальность, и я думаю, что мы в полушаге от этого”. Это в этом году вы сказали, но, правда, в апреле или в мае, примерно. У вас и сейчас есть это ощущение?

    А. СМИРНОВА: Да, оно только усиливается.

    В. ПОЗНЕР: На ваш взгляд, откуда берется эта агрессия? В чем ее причины?

    А. СМИРНОВА: Тут, вы знаете, я бы не стала недооценивать роли телевидения. Потому что пропагандистская машина страшно разогнала, вообще невротизировала общество очень сильно. Поиск врагов – это же вообще всегда дело рук пропаганды. С охотой на ведьм, понимаете? Это всегда, так или иначе, пропаганда. И я считаю, что это ужасно, потому что технократы, которые нами управляют… Вернее даже нет, “технократы” будет неверное слово. Материалисты, скажем так, не понимают, что это тот фарш, которые невозможно провернуть назад. Дело в том, что пропаганда устроена таким образом, что она может только выше, выше этот визг поднимать, а потом это все срывается в пропасть. Только общество срывается вместе с пропагандой. Никто не успевает отойти от этого края. А так, чтобы притормозить… То есть сначала разогнали, потом притормозили – нет, так не бывает.

    В. ПОЗНЕР: Никак? Тональность изменить?

    А. СМИРНОВА: Нет. Только страшным волевым решением царя-батюшки, мощным окриком, так, чтобы прямо оборвалось это все, с такими же скандальными снятиями, какими были назначения. Понимаете? И так далее, и тому подобное. Нет… И в социальных сетях это происходит, люди заражаются друг от друга.

    В. ПОЗНЕР: Скажите, а тот национализм, который существует ныне в России, очень заметный…

    А. СМИРНОВА: Он очень разный.

    В. ПОЗНЕР: Хорошо, разный, не разный… Вы говорите сами, что вам отвратителен любой национализм. Это ваши слова. И дальше вы говорите: “Русский, украинский, еврейский, армянский, азербайджанский, американский, французский – любой!”, – говорите вы. Значит, вы увязываете этот всплеск, эту волну национализма с той самой пропагандой, о которой вы говорите? Это связанные вещи?

    А. СМИРНОВА: Да. Но я бы здесь разделила национализм и патриотизм. Знаете, де Голль как-то сказал замечательно, что патриотизм – это “люблю свое”, а национализм – это “ненавижу чужое”. И тот национализм, который “ненавижу чужое”, мне ненавистен совершенно любой, и я его отвергаю и принять не могу. У нас же, как всегда, кавардак в терминах, понимаете? У нас левые – не левые, правые – не правые, либералы – не либералы…

    В. ПОЗНЕР: Консерваторы и не консерваторы, да, да, да.

    А. СМИРНОВА: Абсолютно. У нас либералы, например, то, что называется либеральной общественностью, – это в большинстве своем социалисты, которые в европейском зрелом обществе были бы левые. Точно так же – и с национализмом. Хотя мне кажется, что это очень интересное явление сейчас, и там вообще-то вызревают какие-то новые идеи, новые смыслы. Это вообще очень страстная среда, в интеллектуальном смысле страстная: там бушуют интеллектуальные страсти. И если туда заглянуть, если туда начать вникать и смотреть пристально, там есть масса интересного, и там совсем не все чуждо, там совсем не все отвратительно. Мало того, там очень сложные взаимоотношения внутри этого дискурса, они все там разные. Условный Дугин мне, например, совершенно неинтересен.

    В. ПОЗНЕР: “Условный Дугин” – хорошее выражение. А безусловный Дугин как вам?

    А. СМИРНОВА: Они мне оба, в общем, неинтересны, понимаете? А есть вещи вполне интересные. Просвирнин мне интересен.

    В. ПОЗНЕР: Вчера я вернулся из Израиля, где вместе с товарищами мы снимаем документальный фильм об этой стране, и, естественно, за две недели (это наша первая часть, потом мы еще раз поедем) многого не поймешь, но тема антисемитизма, естественно, возникала и неоднократно, и довольно много. И как одна из причин отъезда очень большого количества евреев из Советского Союза и Российской Федерации в Израиль. Это одна из причин. Не единственная причина, но одна из причин. Кстати, вы сами-то как относитесь к евреям? Можете говорить совершенно откровенно.

    А. СМИРНОВА: Как и ко всем остальным людям на свете. В зависимости от того, какой еврей.

    В. ПОЗНЕР: Правильно, да, да, да. А вы понимаете корни антисемитизма? Вы когда-нибудь задумывались над этим?

    А. СМИРНОВА: Я, безусловно, об этом задумывалась.

    В. ПОЗНЕР: Просто я задаю этот вопрос, потому что я тоже над этим думаю, и мне стало казаться, что на самом деле ответ довольно простой. Есть множество разного, но основа такая – они другие, они на нас не похожи, они не так одеваются, эти шляпы, пейсы, они не так молятся. Я говорю о давнем времени, это не вчера возникло. И так вообще: к черным – они не такие, как мы, желтые – не похожие на нас.

    А. СМИРНОВА: И где у нас антикитаизм, антигрузинизм?

    В. ПОЗНЕР: Ну, антижелтые, конечно, есть. Антигрузинизм… я мог бы употребить некоторые слова, которые бы вас…

    А. СМИРНОВА: В России. В России исторически этого никогда не было. Вы же исторически сейчас говорите? Вы говорите про XVIII – XIX век?

    В. ПОЗНЕР: Да, и даже раньше. Одно дело – чувство превосходства по отношению к этим людям, а другое дело – чувство какого-то такого неприятия.

    А. СМИРНОВА: Я не верю в массовый антисемитизм русского народа. Абсолютно.

    В. ПОЗНЕР: Это приятно слышать.

    А. СМИРНОВА: Я убеждена, что то, что привело к массовому отъезду евреев – это антисемитизм партийной верхушки, унаследованный от позднего Сталина.

    В. ПОЗНЕР: То есть вы полагаете, что когда в России была черта оседлости, и Сталин даже не было в проекте, когда евреи были… Давно-давно это существует… еврейские погромы, погромы в Одессе…

    А. СМИРНОВА: Это был антисемитизм царской семьи. Он шел сверху. Обратите внимание, все знаменитые еврейские погромы были раскачаны, они были организованы. То есть сами собой… как-то мирно жили.

    В. ПОЗНЕР: Вы знаете, когда я приехал в Москву, это было, страшно сказать, 60 с небольшим лет тому назад, меня поразило чуть ли не с первого дня количество глухонемых. В метро, на улицах, в магазинах. Потом они исчезли. Я понимаю так, что это не то, чтобы эта болезнь исчезла или что всех вылечили. Их просто изолировали, это мне совершенно очевидно. Так вот, это тоже отношение общества. Есть, например, в отношениях к детям с синдромом Дауна такое же… Какие-то неприятные, не такие.

    А. СМИРНОВА: Это все связано с непросвещенностью. Только исключительно с непросвещенностью. Это страх, это боязнь. У нас очень непросвещенное общество. У нас боятся, что можно заразиться синдромом Дауна, да? Им нельзя заразиться. Или что можно заразиться аутизмом. Или что аутизм – это потому что родители неправильно себя вели. У нас тут замечательно одна работница народного образования и просвещения высказала предположение, что аутисты – это же дети алкоголиков. А то, что аутист может родиться в абсолютно любой семье, и то, что это 1% детского населения планеты вообще-то уже на сегодняшний день, это ей было неизвестно. Это все от непросвещенности, понимаете?
    Ведь дело в том, что опять же, вот смотрите, не надо тут предполагать… За Россией много грехов водится, и ей совершенно не нужно приписывать те, которых у нее нет. На самом деле до примерно рубежа веков… Самой этой тематике изоляции инвалидов, инвалидностей, особенностей и так далее, и тому подобное, вообще-то чуть-чуть больше ста лет. Потому что еще в конце XIX века никому в голову не приходило никого изолировать, и дети-инвалиды росли в семье среди обычных детей. И деревенский дурачок, если мог, то пас коров, а если нет, то его просто подкармливала вся деревня. И тогда ничего этого не было. Знаете, когда в Европе возникли сумасшедшие дома?

    В. ПОЗНЕР: Нет.

    А. СМИРНОВА: Я нашла этому интереснейшее свидетельство. В романе “Граф Монте-Кристо” Александра Дюма, когда Вильфор предпринимает расследование относительно того, кто такой граф Монте-Кристо, который прячется то за аббатом Бузони и так далее, он обнаруживает, что одна из масок Монте-Кристо – это известный филантроп, который построил уникальную лечебницу для душевнобольных, одну из первых в Европе, которую никому не приходило в голову построить. Вот – смотрите по времени.

    В. ПОЗНЕР: У нас с вами есть, кажется, любимый роман – “Три мушкетера”, да?

    А. СМИРНОВА: Да. Я его знаю наизусть с любого места.

    В. ПОЗНЕР: И я. Вернемся к фонду “Выход”. У многих возникает вопрос: как это так, Смирнова, такая успешная, такая востребованная, такая в порядке, и чего-то вдруг она занимается непонятно чем, какими-то дауновскими детьми. Что-то тут не так. И вы говорите по этому поводу: “Я очень благодарна судьбе, что она меня привела в благотворительность. Потому что, по крайней мере, я избавилась от совершенно чудовищного и грызущего, фрустрирующего чувства вины за то, что я живу хорошо”. Почему это у русской интеллигенции как-то плохо жить хорошо, грех это, что ли, неприлично? Это сильно меня удивляет.

    А. СМИРНОВА: Нет, это не так совершенно.

    В. ПОЗНЕР: Но так вы сказали.

    А. СМИРНОВА: Да, но это не глубоко русское.

    В. ПОЗНЕР: Жить хорошо – никто не считает…

    А. СМИРНОВА: Совершенно верно! Но это накладывает на тебя определенные социальные обязательства. И вообще-то это социальная гигиена во всем мире. Когда ты этого не делаешь регулярно – это все равно, как ты зубы не чистишь. Ты такой богатый, что ты можешь позволить себе не чистить зубы – так, что ли? Это душевная гигиена – нормальная абсолютно. И не индивидуально русская, а абсолютно общечеловеческая. То, что у нас путают, например, синдром Дауна, то есть лишнюю хромосому, и аутизм… Вы знаете, например, что среди аутистов, по медицинской статистике, больше 60% – это люди с полностью сохранным интеллектом? То есть это люди не глупее нас с вами.

    В. ПОЗНЕР: Да, я это знаю.

    А. СМИРНОВА: У нас их запирают в дурдома и обкалывают галоперидолом и аминазином. Это чудовищно.

    В. ПОЗНЕР: Это есть результат непросвещенности?

    А. СМИРНОВА: Да, конечно! Конечно! Потому что вообще-то наша психиатрия после того, как она использовалась в процессах против диссидентов и так далее, выпала из мирового врачебного контекста. Наши психиатры не читают на иностранных языках, не печатаются в иностранных журналах и не выписывают их сами и так далее. Они не знают просто, как далеко шагнула уже сейчас наука, в том числе наука о мозге. Поэтому, конечно, это непросвещенность. Я вообще считаю, что у нас должен быть только один национальный проект – просвещение.

    В. ПОЗНЕР: В вашей работе помогает Русская православная церковь?

    А. СМИРНОВА: Понимаете, у нас же та работа, которой занимается именно фонд “Выход”… мы же не занимаемся адресной помощью, потому что в случае с аутизмом мы занимаемся социальным проектированием. А Русская православная церковь ведет свою самостоятельную работу с людьми с особенностями развития. Это совершенно отдельно от нас происходит. Мы работаем больше всего с государством.

    В. ПОЗНЕР: И вы считаете, что вообще эта работа, которую вы называете работой, не спущенной сверху, а люди сами занимаются, разные фонды, самые разные люди, которые этим занимаются – “Подари жизнь”, “Линия жизни”, Фонд Лизы Глинки и все такое прочее, – что это есть рождение гражданского общества?

    А. СМИРНОВА: Да. Я считаю, что, во-первых… Как обычно, я как всякий человек, начала с эгоистического. Во-первых, это самая интересная сейчас в России тусовка вообще – по концентрации каких-то изумительных людей, оригинальных, сильных, умных, самостоятельных, ответственных, дальновидных. А с другой стороны – да, конечно. Потому что любой из тех, кто занимается именно системной благотворительностью, не просто жертвуют, а тот, кто занимается этим изо дня в день, все эти люди вынуждены начинать работать с государством. Государственная машина тяжелая, она огромная – страна очень большая. Она скрежещет, она очень медленно поворачивается. Но, тем не менее, ты приходишь, и ты должен найти общий язык с чиновником.

    В. ПОЗНЕР: И удается?

    А. СМИРНОВА: Вы знаете, как правило, приходишь, там сидят, предположим, пять человек: три тетеньки с “халами”, одна с модной стрижкой в модных очках, которая знает слово “парадигма”, и дяденька – начальник. Так вот, я вывела свою такую доморощенную статистику: как правило, найдешь общий язык с дяденькой-начальником и одной из теток с “халами”. А главное сопротивление будет от девушки в очках со словом “парадигма”.

    В. ПОЗНЕР: Это меня не удивляет. Это понятно, да.

    А. СМИРНОВА: Поэтому что-то удается, что-то – нет.

    В. ПОЗНЕР: Понятно. Пожалуй, прежде чем познакомить вас с писателем, которого вы читали, когда вам было 15 лет, а именно с Марселем Прустом, я хотел бы процитировать вас. Это для наших зрителей, я думаю, будет интересно. Вы как-то сказали: “Я достигла успехов в самосовершенствовании. Я спокойно переживу, что кто-то пишет сценарий лучше меня или фильмы ставит. Но когда я знакомлюсь с человеком, который готовит лучше меня, а такие люди есть, тщеславие как-то восстает. Я хорошо готовлю и очень люблю готовить. Но когда я понимаю, что так мне не сделать, я после этого могу ночь не спать”. Я хочу вам сказать, что если вы хотите ночь не спать, попросите меня сделать ужин для вас, и я это сделаю. Бросаю вызов таким образом.

    А. СМИРНОВА: С удовольствием его принимаю. Тогда ответное приглашение, да.

    В. ПОЗНЕР: Договорились. Итак, Марсель Пруст. Нравится ли вам ваша внешность?

    А. СМИРНОВА: Нет.

    В. ПОЗНЕР: Что нравится вам больше всего в себе?

    А. СМИРНОВА: Правдивость.

    В. ПОЗНЕР: Что больше всего не нравится?

    А. СМИРНОВА: Раздражительность. Вообще гневливость даже. “Раздражительность” – слишком мягкое слово.

    В. ПОЗНЕР: Если бы вы могли начать все заново, вы изменили бы в своей жизни хоть что-нибудь?

    А. СМИРНОВА: Все изменила бы. Вообще все.

    В. ПОЗНЕР: Если дьявол предложил бы вам вечную молодость без каких-либо условий, приняли бы?

    А. СМИРНОВА: Нет.

    В. ПОЗНЕР: О чем вы больше всего сожалеете?

    А. СМИРНОВА: О том, что обижала людей незаслуженно.

    В. ПОЗНЕР: Чем вы больше всего гордитесь?

    А. СМИРНОВА: Ой, чем я больше всего горжусь? Русской литературой XIX века.

    В. ПОЗНЕР: Есть ли фильм, который сыграл в вашей жизни важнейшую роль?

    А. СМИРНОВА: Да, есть. “Замужество Марии Браун” Фасбиндера.

    В. ПОЗНЕР: Что такое для вас свобода?

    А. СМИРНОВА: Свобода – это свобода воли и свобода выбора. Это самый главный вызов, который стоит перед человеком, самый большой его груз. И при этом самая большая ценность.

    В. ПОЗНЕР: Оказавшись перед Богом, что вы ему скажете?

    А. СМИРНОВА: “Большое спасибо. Было очень интересно”.

    В. ПОЗНЕР: Это была Авдотья Смирнова. Спасибо большое.

    А. СМИРНОВА: Спасибо.

    »crosslinked«




    К записи "17 ноября 2014 года в программе «Познер» Авдотья Смирнова" Один комментарий

    В простоте эта дама слова не скажет, хотя и пытается каяться в сословной гордыне. Получается клубок словоблудия из приличного образования и “кухни”. Мучилась около 20 мин. в попытках хоть что-нибудь выловить из интервью, увы. Отключила.


    Оставить комментарий

    Это не спам.